Я смотрел. Передо мной, насколько хвотало взгляда, были горы и леса, изсиня черные и пепельно серые горы тихи леса осени. Поутина просек, дорог и высоко-вольтных трас изморшинела лицо тайги не здоровым и от того ярким румянцем. Гореч надвигающегося увидания угадывалась во всём: в бездонно голубом небе, в пестрых деревьях, пренаряженных как-будто к великому празнику, и необъяснимой тишене, царящий вокруг. Речки крутились и затягивали в желтые петли безконечные горы, и казалось, что в ращелинах, логах и разпадках обножились нервы земли. Всё кругом было торжественно, велечаво и спокойно. Предчуствие долгого сна таилось в лесах, и шорох облитающих листьев уже начинал усыплять их, нашоптывая об осенних дождях, о глубоких снегах и о красавице весне, которую надо долго и терпиливо ждать, потому-что все живое на земле живёт вечным ожеданием весны и радости. Очерованные печальной монотонной музыкой осени, обножились леса, безканечно раняя листья в светлые ручьи, застелая их зеркала, что бы ни видеть там отражения своей безтелесной не приютной наготы. Земля надевала шубу из пёстрых, разно-цветных листьев, готовилась к земе, утихали и звуки, и только шорох был всюду от листьев, и шум речёнок и ручьёв, пополневших от больших рос, иниев и часто падающих, но пока не затежных дождей.